Текст песни Андрей Ширяев - АНТИ-ЭЛИЗИУМ. Поэма, слова песни Андрей Ширяев

Текст песни Андрей Ширяев - АНТИ-ЭЛИЗИУМ. Поэма

Андрей Ширяев - АНТИ-ЭЛИЗИУМ. Поэма слова песни

Андрей Ширяев

"Я говорил себе, что я вижу мир. Но
весь мир был недоступен моему взгляду,
и я видел только части мира..."
(Д. Хармс, "МЫР")

"...еще раз я уподоблю стихотворение
египетской ладье мертвых. Все для
жизни припасено, ничто не забыто в
этой ладье..."
(О. Мандельштам, "О ПРИРОДЕ СЛОВА")

"...но положим, кто-нибудь сказал
всерьез, что поэты много лгут: он был
бы прав - мы слишком много лжем..."
(Ф. Ницше, "ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА")

I.

Они уходят: звери, птицы, гады,
идут стадами, стаями...
А людям
не пересечь границы ареала,
ни даже носа высунуть из нор,
где днем - жара, а вечером и ночью
всё ходят от постели до клозета;
и окна (как столы в анатомичке,
но - вертикальны) отражают тело,
плывущее в кубическом пространстве,
чтоб каждый мог наверняка увидеть
разрубленного - пополам - себя.
И каждый видит. Но привык настолько,
что образ свой, сумняшеся ничтоже,
считает репродукцией с картины
голландца Хиеронимуса Босха,
такая скука...

Я видел между ними летописца.
Костлявой головой врастая в плечи,
он быстро проходил в свою каморку,
замком английским щелкал; до рассвета
из черных ребер пишущей машинки
ваял - не Еву, нет - но Галатею,
и плакал, было слышно, оттого
что в линиях очередного монстра
никак не проступала некто Жизнь.
И это (плюс засаленные патлы,
и плюс очки в пластмассовой оправе,
немодные, чье левое стекло
с давнишней трещиной усугубляло
астигматизм) давало веский повод
к всеобщему презренью и насмешкам.
Но, впрочем, он привык. И обзавелся
одежной щеткой, чтобы отчищать
с годами превратившийся в реальность
бубновый туз под левою лопаткой.

И было так: звезда упала с неба,
вода пропахла смертью и полынью;
но те, кто в этот день открыли краны,
пророчеств Иоанновых не знали
и потому, конечно же, решили,
что жилкомхоз перестарался с хлором.

Чем напугаешь тех, кто убежден -
пускай подспудно - с самого рожденья,
что жизнь - цепочка реабилитаций,
где каждый назревающий поступок
не самоценен, а всего лишь служит
непрочным оправданием другого,
а также - в целом - оправданьем роли,
в которой занят данный индивид.

И город пожирает киловатты,
как взятку; слепнет, окна зажигая,
суду подобен, перед каковым
любой -
истец, ответчик и улика
одновременно.
Дождь идет всегда,
горячий, вывернутый наизнанку,
как будто из неонового ока,
что вытекает ночью на асфальт,
срываются скопившиеся капли
и стаями уходят в небо, вниз.
Я видел, как вослед им смотрят люди,
а после - разбегаются в подъезды,
отряхивая влагу с чешуи,
такая скука.

Увы, мой лес, когда в тебя врастаю
и поднимаю на ладонях гнезда,
и берегу ветвями желторотых,
и вижу каждой птицей, каждым зверем,
и улыбаюсь жестким ртом, и плачу,
я все равно - один из Них. Чужой
тебе. Привыкший возвращаться
в обрюзгшую больную оболочку,
привычную, представь себе, настолько,
что можно ненароком ошибиться
и не заметить. Защемив зубами
чуть пискнувший зевок, произнести:
такая скука...

II.

...открывает глаза и глядит в потолок
на знакомый узор паутины и сна
безучастен и рыж как жандармский сапог
как точащая мутную жидкость десна
языком из зубного дупла волокно
от вчерашнего ужина вынет кривясь
и подумает
: год как не мыли окно
а смотри-ка двухтысячелетняя грязь
безнадежный засиженный мухами свет
не покрытый ни люстрой ни мятым кульком
из какой-то любой из легальных газет
что лежат у кровати лохматым комком
и какая-то женщина в теплых чулках
созерцающих мир волосатой дырой
на мгновенье идет отражаясь в белках
закрывая обзор лягушачьей икрой
он мучительно думает
: кто же она
и уже забывает и гаснет в покой
выплывает откуда-то слово "жена"
непонятное слово и пахнет тоской
к расплодившейся в бронхах мышиной семье
прижимает ладонь
и растет борода
и небритой щекой по скрипучей скамье
он ползет и ползет неизвестно куда
уверяет себя что проснуться бы мог
только веки поднять уцепиться за звук
...открывает глаза и глядит в потолок
где идет вверх ногами знакомый паук
и сучит за собою липучую нить
с фатализмом геронта и мудр как костел
и наверное можно еще изменить
что-нибудь но по венам струится ментол
и тогда никотина живящую течь
поглощает раздутым подобием жабр
и последними книгами давится печь
а на стенке пока еще только ноябрь
завалилась ладонь за дырявый матрац
где распутно торчит поролоновый клок
и открыть бы глаза хоть единственный раз
...открывает глаза и глядит в потолок
желтоватым разводьям бормочет слова
паутинку ритмично расставленных слов
и ссыпается с губ на подушку халва
и становится болью для тысяч голов
возвращается женщина с щеткой метет
в жирной перхоти охрой окрашенный пол
как всегда подойдет и слова соберет
узловатыми пальцами в грязный подол
все на свете колеса вращаются вспять
и срываясь по-лисьи визжат тормоза
за окном возле уха в мозгу и опять
...открывает глаза...

III.

Свобода - миф; для глупости и гнева
нет логики, нюансов и дилемм.
Все - на коленях, все - глазами в небо,
все говорят: нет правды на земле.
Но опустите веки, Бога ради,
глядящий внутрь счастливее слепца.
Ловец на зверя, зверь ли на ловца -
бегут; а там - свята земля в ограде
кладбищенской. Ей нет конца.

В системе лжи есть истина. Система
безнравственна в зачатке, говорю,
любая - от эстрадного ревю
до политического, до Эдема,
до муравейника, но истинна - тогда,
когда в основе составных, пусть немо)
пребудет некий элемент стыла.

Религия - отдушина. Икона
ли, идол ли - активнейший гормон
желающему в месиве времен
чужую ноту вытянуть спокойно,
принять обман и раствориться в нем.
Фаллические луковицы храмов,
согдийская ритмичная тоска -
язычество; для рыбьего садка,
как и для массы у телеэкранов,
нет радости. Без радости глаза
незрячи, и блаженствую, покуда
не вижу сладкой лжи.
Кто указал,
что притягательная сила блуда
не есть возня на ложе, не объятья
и поцелуи, а боязнь проклятья,
налет преступного - был прав. И цель
темна. Горячим потом пахнет платье
и губы в отвратительной пыльце.

Дурное свойство - видеть в черном свете
явления и связи между ними,
предмет исканий, надпись на предмете
и прочее - фатально, но честней,
чем улыбаться гибели карминно
бороздками от пальцев на стене.
Возможно, что сорвавшийся на крик
действительно живет в контексте крика;
и черную горячую паприку
на месте рта выращивает лик,
ликуя: "...изреченная - есть ложь...".

Опомнись, я! Не отыскав галош
под вешалкой в замызганной прихожей
квартиры, где случайно был в гостях,
расшаркаешься: "боже мой! пустяк!.."
и удалишься прочь, решив: негоже,
мол, подвергать нелепым подозреньям
милейшую хозяйку...
Мон ами,
что - перед этим - груда рассуждений,
финты морали? Только помани,
смени возможность - действием, структуру
логическую - жизненной, и вот -
в игрушке ветхой кончился завод.

Маэстро, уничтожьте партитуру,
поскольку в человеках и скотах
темна вода с плывущими венками.

Ночной огонь. Поднос на трех китах.
Стакан дождя. И дождь кипит в стакане.

IV.

Он изредка бывает в квартире, где с рыжим щербатым потомком
живет нелюбимая знакомая, считающая его подонком,
скорей по привычке, а не по убежденности, как и положено
любой жене с ярлыком "бывшая"; возможно,
для одной из плоскостей общественного сознания
она права абсолютно, но для других систем
отсчета координат (которых, вопреки ее желанию,
бесконечное множество, изначально порочных тем,
что любая из них не имеет в вокабуляре понятия "месть"
даже в сочетании с прилагательным "благородный")
правота ее не столь очевидна.
Природа
памяти обусловлена вычитанием суммы переменных (мест)
из запаха жареной рыбы длиною в совместное существование;
поэтому с бессмысленного детства я помню ночь и насекомых без названия,
проступивших на столь же безымянной ветви
набухающими почками света;
и поэтому тебе часто становится стра-ашно -
именно так -
ведь из роя эмоций, объединяемых термином "страх",
только одна звучит так тихо, хрипло и протяжно,
как плотная мембрана безысходности, нетуго натянутая на резиновых губах -
стра-ашно оттого, что, сидя напротив себя или неважно чего:
зеркала, жены N 2, репродукции из серии "Капричос" глухого безумца Гойи -
открываешь на мгновение глаза и видишь обрывки голоса, шепчущего: что такое? -
так и не воспроизведя в сознании ни единого любого облика своего.

Для всякого, удачно вписавшегося в клеточку бетонного кроссворда города,
существуют определенные правила игры.
Морда
геральдического единорога, к примеру, не понимает значения слова "анфас",
а профилю вряд ли удастся растолковать, что такое второй глаз;
следовательно - единоглазие
непременный атрибут единорожия и единогласия
(если ты не кубист, концептуалист, примитивист и т. д., и вообще,
обожатель соцреализма, давно живущего на инсулине и кокарбоксилазе
вследствие врожденного повышенного содержания сахара в крови и моче)
и наоборот (см. текст в скобках выше); как ни крути,
а у всех этих миров и светил незавидная судьба быть составляющими небосвода,
ограниченного окружностью горизонта среднего человека, чья несвобода
и определяет(-ся) размер(-ами) пространства, умещающегося в голове и груди.

Он почти мистически ощущает величие собственного предназначения,
но пока еще не понимает - к чему. Быть предводителем черни -
занятие не из благодарных и, как показывает история, не из благородных;
даже в пределах собственного (6 соток) огорода
человек стремится выдавить все до капли из перезрелого подсолнечника власти,
сознательно не различая границы между усилием и насилием,
дабы реабилитировать последнее посредством первого.
Колготки "эластик",
например, или черепная коробка в некоторых случаях оказываются надежней Бастилии,
вмещая субстанцию, не желающую вступать в контакт
с чем попало; поэтому только привычный заряд неприязни
(из-за которого он, в сущности, и появляется в той квартире) освобождает от грязи
шелушащихся амбиций и позволяет быть смертным, так;
тихая ненависть - индульгенция и вместе с тем - напоминание о начале кольца,
о точке, в которой так гармонично и просто сочетались мацони и маца,
а приход по-ангельски (см. Пушкина) подразумевал уход по-английски (см. Уайльда),
и для каждого трубадура и скальда
вырисовывалась незначительность отрезка между "Гаври-Илиадой"
и "Балладой Редингской тюрьмы"
и даже стремление этого отрезка к нулю.
Гениальность сего обобщения очевидна для поэта, вещающего с позиции Мы,
и тривиальна для позиции Един в трех лицах.
Ковылю,
оторванному от степи, пусть мастером, но для икебаны,
но ради удивления и восхищения, искажающих линии ленивых лиц,
ничуть не спокойней, чем ковылю, копытами потных кобылиц
вбитому в горячую степь смертно, больно, странно.

Условие: в "наполеоне" господней справедливости на один слой рая
приходится девять слоев ада;
доп. условие: человечество - шестимиллиардная свалка нефункционального антиквариата,
подлежащая частично - переработке, а в основном - уничтожению
к вящей славе чистого разума, не затуманенного продуктами брожения
и распада. Отсюда: "Отче
Наш, иже еси на небеси, рай насущный наш даждь нам днесь,
ибо отворив ворота, отделяющие меня от запредельных вотчин,
я, несомненно, выберу апартаменты Князя Тьмы, где нынешний хромой бес
и бывший ангел живописует мне Твой коммунальный Элизиум и постоянный кошмар
вынужденного общения с такими же праведниками и агнцами,
коих хоть сейчас - на бойню, в газовую камеру, на коллективизацию -
вместе с тобой..."
Что предпочтительней - гетто или тюрьма?

Один из краеугольных камней литературы - проблема выбора;
он никогда не понимал, чем все же глухая чемоданная фибра
лучше звенящего пластика стола из мебельного гарнитура для кухни,
но вот - выбирает. Выбирает и пухнет
на нищенской пайке житейского опыта, отломленной без довеска,
завершая положенный всякому организму путь;
а по вечерам - наводя себя в уродливом стекле на резкость -
в очередной раз брезгливо разрешает отражению:
будь...

V.

Плохо стало Катуллу, Корнифиций,
Плохо, небом клянусь, и тяжко стало.
Что ни день, что ни час, все хуже, хуже.
Но утешил ли ты его хоть словом?
(Гай Валерий Катулл)

Нет, свободный, не прав ты. Хоть для уха
Этот мир неприятен и назойлив,
Но оглохнуть решись - и звуки мира
Станут слуху желанней арфы нежной.
Не печалься, поэт, мы сами можем
Без натуги сложить с тобою песню
Совершенную для услады всяких
Болтунов изощренных.
Потому-то
Не к театру пойдем, пойдем к базару.
Там не Муз голоса - торговцев клекот,
Рев скота и зуденье мух зеленых,
И от рыбных рядов разит нещадно,
Что, вдохнувши лишь раз, стираешь слезы.
Но, слегка попривыкнув, здесь откроешь,
Что и среди лоснящихся висящих
Туш разделанных в голубых прожилках,
Перламутровых куч останков бычьих
Есть иа чем задержаться глазу.

Глянь-ка,
Вон фруктовая лавка. Грек сметливый
Не свалил дорогой товар навалом -
Пирамидой сложил. Сыны Египта
Прямоплечие, несомненно, знали
О законах Гармонии. Невежда
Никогда не создаст не только чуда,
Но и даже дитя не сможет сделать
Так, как нужно. Хотя - чего уж проще...
Щечка к щечке лежат с пушком девичьим
Персик к персику. Им - к чему румяна?
И коснувшись рукой нежнейшей плоти,
Их уже не есть - целовать охота.
Вверх гляди, под навес. На прочных нитях,
От столба до столба заполнив воздух,
Виноградные грозди, солнца жарче,
Так и манят юнцов и старцев тощих
На носочки привстать и взять губами,
Прокатить языком тугую каплю
Фиолетово-черную с налетом
Теплой белой пыльцы, как колесницу
Фаэтона, по розовому нёбу;
И, уже насладясь, сдавить зубами,
Липкий высосать сок из тонкой шкурки.
Жаль одно, что и здесь - не без изъяна:
Плод прекрасен, но семя - кроет горечь.
Впрочем, не привыкать...
Гляди, дружище,
Ветерок порезвел, лови минуту!
Не нахальнее нас он, но шкодливцу
Дозволяется более на людях.
Так, глядишь, и мелькнет из-под покрова
Легкой ткани колено горожанки,
Словно солнышко в небе из-за тучки;
А, быть может, нахал сильнее дунет
И откроет для солнца то, что разве
Лишь рассеянный свет Селены раньше
Омывал. Ни к чему, дружок, мусеи.
В том и ценность легчайших этих линий,
Что теплы и не каменны наощуль.
Взвизгнет дева. Скорей присядет, скроет
От нескромных очей свои богатства;
Впрочем, судя по визгу, из кокетства,
И чудесный румянец значит больше
Ветерку благодарность, не смущенье.

А сюда не смотри. Для той матроны
Было б лучше носить тяжелый бархат,
Ибо в том, что зовет она ногами,
Я опоры узнал осадной башни.
(Муж ее, переписчик, просит смерти,
Коль окажется, бедный, ночью снизу.)
Потому-то и зла она, и лупит
По немытым щекам раба-мальчишку.

Коли ты стихотворец, то попробуй,
Опиши этот гвалт базарный, эту
Смесь дичайшую сладкую смерти с жизнью,
Где назначено мертвое для живого,
Говорю, для триумфа и движенья.
А пергамент марать в угоду Музам
И богам олимпийским - всякий сможет...

VI.

"Знаешь, Китти, если ты помолчишь
хоть минутку, - продолжала Алиса, -
и послушаешь меня, я тебе расскажу все,
что знаю про Зазеркальный дом."
(Льюис Кэрролл, "АЛИСА В ЗАЗЕРКАЛЬЕ")

Он здесь чужой. Он - тот, кому везет
не более, чем каждому. Он видит,
как человек, похожий на Давила,
берет из рук его пальто и зонт.
Калейдоскоп:
оптической трубой
сгущала ночь, смещала, обнажала
контрасты дальтонического зала,
где только губы тлели вразнобой.
В молочном жирном мраке галерей
мужчина-скарабей в хитинном фраке
скрипит о чем-то спутнице своей,
и дама маской Скорби Матерей
горит, как черный погребальный факел;
мерцанье газа, мельтешенье фалд,
мажор толпы, истерика оркестра,
и дирижер за пультом - престо! престо! -
рисует в небе целотонный лад.
Сумбур-мажор за пультом; анфилады
стройнейших ног, затянутых в капрон,
переступают в такт.
Ему - не надо.
Он выйдет вон.

Осанна одиночкам! Жаль, что масса
всегда сильней. И сколько б ни алкал
познания совсем иного класса,
поверхность человеческого глаза
куда кривей поверхности зеркал.

Что - зеркала; культура витражей
и этот дождь из черно-белых капель
рождают в муках свет - сухой, как кашель,
двумерней, чем творения Леже.
О, Плоскость! Прародительница всех
филиппик, азиатских лиц, столешниц,
скандалов, флирта etc.
Из сотни грешниц
одна - всегда - отстаивая цех,
напомнит, что когда-то в Галилее
сестра ее оправдана была.
И - кем! Отсюда: глупая затея -
дебаты о достоинствах стекла.
Ни чистота, ни цвет, ни монолитность
не властны вызвать интерес и пыл;
пожалуй, только трещины и пыль
привносят эпатаж и колоритность
для вяло созерцающей толпы.

Он искренен, как всякий лицедей,
но не лишен пикантности и лоска;
родней толпе, чем свастика звезде,
и аксиоматично; от людей
куда логичней откупаться воском.
Тот самый случай, где и зеркала
и личный опыт, впрочем, малоценны.
Исправить существо конечной цели
ни острый ум, ни даже импульс зла
не властны. Переменная - одна
и - в правой части. Это путь в пространстве
и времени. При всем непостоянстве
невольно обусловлена она
вторичностью; и как ни искривляй,
ни изменяй оглобли траекторий,
любая из подслушанных историй
включает и "ура!" и пенный лай.

Он ненавидит этот праздник ню,
где маски обнаженны и нелепы.
Венера не отбросит простыню.
А то, что жизнь дозволила огню,
без промедленья смерть дозволит пеплу.

Поэтому он - здесь, без всякой цели,
покинув дом, где, сколько ни моргай,
из стенки над супружеской постелью
давно растут ветвистые рога -
оленьи, несомненно; прорастают,
как корни, в мутный воздух.
Три цены
отдав за право спать я видеть сны,
он еженощно молча убивает
себя - оленя - там, внутри стены.
Он знает, что не более жесток,
чем воин, торжествующий победу.

Иссякнет карнавал; он выйдет следом
все так же - молча - на губах платок,
поскольку изреченный монолог
подобен бреду.

VII.

1. Но - смеркается. Воздух - не воздух - морская вода
многоглазая, рыбья. И всплыть не составит труда
меж коралловых крон отрешенных березовых, прочих,
где листва - словно гроздь прилипал на китовой спине,
и в колеблемой толще узлы осьминожьих корней
испускают чернильное облако медленной ночи.

2. Отче, что нам - тягучим, струящимся - эта страна,
где символика звезд порождает символику сна -
величайшего, впрочем, и въедливого педагога,
воспитавшего яви такую породу людей,
что случись в одночасье из них понаделать гвоздей,
то никто бы сейчас не заметил отсутствия Бога.

3. Страшен облик зловредной старухи, напившейся всласть
конденсата раздоров и войн. Диктатура - не власть.
Если все против всех, то в божнице не лики, а морды
беовульфовых чад. Не надежны ни панцирь, ни скит.
Отведенное время, которое жить предстоит,
несомненно, оплачено временем лучшим и мертвым.

4. Подневольная правда подлей, чем невольная ложь.
Я не помню себя вне ошейников, грифов и лонж;
ощущая спиной из врожденного чувства контакта
наказуемость мысли, закроет на веки зрачки
и докажет (не верь) достоверно, что с легкой руки
может стать филантропом и всякий комар.
Если так, то

5. не позволит ли нам, не входящим в стандарты пальто,
уважаемый Некто, стоящий на грани "никто",
обратиться с вопросом? И он, за плешивым надлобьем
приводя в сопряженье десятки гудящих пружин,
вряд ли не покривит, уверяя, что нравится жизнь
так, как есть, но, конечно, по матрице, слепку, подобью.

6. Странный мир, где любая идея чревата, увы,
эмбрионом насилия; где изначально правы
только те, кто бесплодны, а, следственно, и бесполезны.
Взгляд, направленный вверх, вектор ветра, направленный вниз -
лишь на этот, давно превратившийся в данность, каприз
флюгера отзываются чутким собачьим железом.

7. Хладнокрылая жизнь у кипящих ночных фонарей
есть модель общежития; в каждой отдельной норе
стихотворцев жужжащих до черта. Под утро, несмело,
обитатели кухонь, собою довольны вполне,
от стихов возвращаются к ждущей покорно жене,
всякий раз удивляясь горячему сонному телу.

8. Ах, сестра моя - смерть (не отсутствие жизни, а та,
что наносит визит и уходит, не больше вреда
причинив, чем испуга пред жизнью в иной ипостаси),
дождь проклятый, аморфный, тягучий течет. Дождь течет
по поверхностям воздуха, чью топологию черт
не поймет. Где же мне разобраться в мерцающей массе

9. без предела и формы, без смысла и звука, и без -
тем не менее - зла; от болезненной шкуры небес
душный запах свободного хлора с замахом на вечность.
Убеди меня в том, что тебе ничего не грозит;
и не стоит, пожалуй, оплакивать участь "Тазит":
как закон есть закон - незаконченность есть бесконечность.

1989

Другие песни Андрей Ширяев:

Андрей Ширяев - Раньше
11 часов назад 503 (не задано)

Андрей Ширяев - Жужжит веретено...
4 дня назад 618 (не задано)

Андрей Ширяев - От сладчайшего стона зачатья до крика рожденья и далее
2 дня назад 516 (не задано)

Андрей Ширяев - Вор Олимпийского иконостаса...
2 дня назад 487 (не задано)

Андрей Ширяев - Осень
5 часов назад 531 (не задано)

Андрей Ширяев

АНТИ-ЭЛИЗИУМ. Поэма

Текст песни Андрей Ширяев - АНТИ-ЭЛИЗИУМ. Поэма

Другие песни Андрей Ширяев:

Похожие артисты: